Каталіцкі Веснік Добрая Вестка ў тваім доме!
Евангелле Мц 10, 37–42
Езус сказаў сваім Апосталам: Хто любіць бацьку ці маці больш, чым Мяне, не варты Мяне. І хто любіць сына ці дачку больш, чым Мяне, не варты Мяне. I хто не бярэ крыжа свайго і не ідзе за Мною, той не варты Мяне.
Хто знайшоў жыццё сваё, страціць яго. А хто стаціў жыццё сваё дзеля Мяне, знойдзе яго. Хто прымае вас, Мяне прымае. А хто прымае Мяне, прымае таго, хто паслаў Мяне. Хто прымае прарока ў імя прарока, узнагароду прарока атрымае. І хто прымае справядлівага ў імя справядлівага, узнагароду справядлівага атрымае. I хто напоіць аднаго з малых гэтых толькі кубкам халоднай вады ў імя вучня, сапраўды кажу вам, не страціць узнагароды сваёй.
Только не это
Есть один вид молитвы, который мы произносим чаще, чем «Отче наш», хотя никогда не складываем для неё руки. Она звучит так: «только не это». Только бы с ним ничего не случилось. Только бы это не закончилось. Только бы не потерять.
Мы произносим её, провожая ребёнка в школу и глядя вслед его маленькой фигуре с огромным рюкзаком. Мы произносим её ночью, проверяя дыхание спящего – не своё, чужое, то самое дыхание, без звука которого вдруг становится нечем дышать самому. Мы произносим её, когда поднимаем телефон, чтобы написать: «ты как, всё в порядке?», – хотя час назад всё было в полном порядке, просто стало слишком тихо.
Это не суеверие, не слабость веры. Это просто любовь, обнаружившая собственную уязвимость.
И вот тут наступает воскресенье, когда Евангелие говорит вещь, от которой в первую секунду хочется отвернуться:
«Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня… Сберёгший душу свою потеряет её» (Мф 10;37.39).
Прочитанное наспех, это звучит как требование отказаться от любимых. Как будто Христос становится в очередь тех, кто претендует на наше сердце: рядом с мужем, с дочерью, со старым отцом в больничной палате, и говорит: «Меня – вперёд». Как будто любовь – это пирог, и Бог требует себе самый большой кусок.
Но если Христос действительно требует просто любить Его больше всех остальных, тогда трудно объяснить, почему уже в следующих строках Он говорит не об отказе, а о принятии. Не о том, что нужно отнять у одних, чтобы отдать Ему, а о чаше холодной воды. О пророке, которого принимают. О малых, принимая которых человек принимает Самого Бога. Всё это удивительно не похоже на борьбу за ограниченный ресурс. Словно любовь ко Христу не вытесняет никакую другую любовь, а делает её глубже.
Не количество любви. Её фундамент.
Святой Августин когда-то нашёл для этого формулу, которая с тех пор так и не устарела: ordo amoris – порядок любви. Не что мы любим, а на что мы свою любовь опираем. Можно любить отца, мать, ребёнка, и при этом превратить эту любовь в первое начало и последнее основание, на которых держится весь наш внутренний мир. И вот тогда, не от избытка чувства, а от перегрузки фундамента, начинается странная вещь: мы начинаем бояться.
Бояться по-настоящему. Не той здравой тревогой, которая бережёт ребёнка от машин на проезжей части, а тем глухим, тягучим страхом, который будит по ночам и спрашивает: а что, если. Что, если его не станет. Что, если она уйдёт. Что, если я не успею.
Этот страх – не наказание за то, что мы любим слишком сильно. Этот страх – симптом того, что нечто конечное было поставлено туда, где может стоять только Бесконечное. Семья не становится идолом, потому что мы плохие. Она просто оказывается на месте, для которого не она создана.
И вот здесь Христос произносит Своё «более, нежели Меня». Не как ревнивый соперник, а как архитектор, который указывает на перегруженную стену и говорит: вот здесь нужна опора понадёжнее, иначе рухнет всё, включая то, что ты так боишься потерять.
Когда мы живём так, словно всё зависит от того, насколько крепко мы сумеем удержать любимых, Павел вдруг произносит почти невозможные слова:
«Все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились» (Рим 6, 3).
Самая страшная потеря – смерть – уже не впереди. Во Христе мы уже прошли через неё. Это не призыв «умри для себя, постарайся». Это констатация факта. Уже случившегося. В крещении потеря уже произошла. Уже была вода. Уже было погружение. Уже умер тот человек, который пытался удержать жизнь собственными руками – и пережил воскресение. Мы не должны заново каждый день искать силы, чтобы отпускать. Мы уже получили эту благодать. Вопрос только, согласны ли мы жить исходя из этого внутреннего источника.
И вот тогда «потерять, чтобы обрести» перестаёт быть угрозой и становится описанием уже подаренной нам структуры жизни. Зерно уже было брошено в землю. Вопрос не «бросать или не бросать», а готовы ли мы заметить, что колос уже взошёл.
Что же тогда делать с тем дыханием, которое мы слушаем по ночам?
Не переставать любить. Ни в коем случае не переставать любить.
Но, может быть, перестать требовать у этой любви того, что только Бог может дать, – гарантии. Семья не идол, но и не сейф. Она – то самое место, удивительно похожее на Евангелие, где мы каждый день учимся одной и той же малой смерти: отпустить контроль, остаться уязвимым, любить, не имея в руках расписки о возврате.
Сонамитянка из первого чтения сделала для пророка горницу – постель, стол, светильник, без всякой гарантии, что это вообще будет иметь смысл. И ей дали обещание сына. Не потому, что она была хитра в расчётах, а потому, что её гостеприимство было свободно от попыток что-то удержать.
Поэтому стоит сказать в полный голос, без всякой оговорки и без всякого «но»:
Бог не отнимает у нас тех, кого мы любим. Он не стоит в очереди за местом в нашем сердце. Он стоит под этим сердцем как Тот, Кто единственный способен удержать его, когда оно само не выдерживает собственной любви. Именно потому, что Христос воскрес, и смерть больше не имеет над Ним власти, все наши малые смерти, всё наше «отпустить», всё наше «только не это» получает наконец несокрушимую опору.
Можно перестать молиться «только не допусти, чтобы я это потерял».
Можно начать молиться иначе: «Господи, удержи в Своих руках то, что я не способен удержать сам».
Размышление подготовил о. Михаил Ткалич SJ
для друку
