Каталіцкі Веснік Добрая Вестка ў тваім доме!
Евангелле Лк 23, 35–43
У той час:
Насміхаліся з Езуса разам з народам і кіраўнікі, кажучы: Іншых ратаваў, няхай уратуе сябе самога, калі Ён Месія, выбраны Богам. Таксама і жаўнеры здзекаваліся з Яго. Падыходзілі і падносілі Яму воцат, кажучы: Калі Ты Кароль юдэйскі, уратуй сябе самога.
І быў над Ім надпіс: Гэта Кароль юдэйскі.
Адзін з павешаных злачынцаў зневажаў Яго, кажучы: Калі Ты Месія, уратуй сябе і нас. А другі ў адказ дакараў яго і казаў: Ты нават Бога не баішся, хоць і сам асуджаны на тое самае? Мы асуджаныя справядліва, бо за тое, што зрабілі, атрымліваем. Ён жа нічога благога не зрабіў. І сказаў: Езу, узгадай мяне, калі прыйдзеш у сваё Валадарства.
Езус адказаў яму: Сапраўды кажу табе: сёння ж будзеш са Мною ў раі.
Табличка Пилата
Пилат был неплохим администратором. Во всяком случае, он понимал основы властной коммуникации: надпись должна быть краткой, многоязычной и размещённой на видном месте. «Царь Иудейский» – по-еврейски, по-гречески, по-латыни. Маркетинг распятия. Первосвященники протестовали, требуя редактуры: не «Царь», а «Он говорил, что Царь». Пилат отказал. Что написано пером, не вырубишь и синедрионом.
Префект Иудеи не знал, что создаёт вечный образ. Он думал, что пишет эпитафию провинциальному смутьяну. А написал богословие.
В этом есть что-то от Борхеса – когда текст создаёт автора, а не наоборот. Или от Кафки – когда правда раскрывается именно через бюрократическую машину, которая должна была её подавить. Римская табличка над крестом – это литературный жест чистой воды. Ирония так совершенна, что становится откровением.
***
Наш век весьма ценит аутентичность. Мы верим только тем, кто «настоящий», кто не играет роли, кто говорит «от сердца». Социальные сети приучили нас распознавать фальшь за секунду: искусственная улыбка инфлюенсера, отрепетированная спонтанность политика, корпоративная «душевность» брендов, контент, сгенерированный ИИ.
И вот посреди этого мира одержимости подлинностью – распятый, над которым все смеются. Начальники говорят: «Других спасал, пусть спасёт Себя». Логика железная. Врач, вылечи себя. Покажи чудо, и мы поверим.
Но один человек – разбойник, висящий рядом – вдруг понимает то, что не понимают учёные книжники. Он видит подлинность там, где все видят поражение. «Иисус, вспомни обо мне, когда придёшь в Царство Твоё».
Обратите внимание: не «если придёшь», а «когда». Он единственный здесь, кто понял грамматику происходящего. Другие застряли в настоящем времени – в насмешке, в боли, в абсурде повешенного царя. Разбойник живёт в будущем совершённом. Он уже там, где всё это обретёт смысл.
***
Клод Леви-Строс писал о бинарных оппозициях, структурирующих человеческое мышление: сырое и приготовленное, природа и культура, свои и чужие. Христианство предлагает то, что внешне выглядит как радикальная бинарная оппозиция в истории: царство Давида и царство Христа. Но это не противопоставление – это инверсия.
Давид принимает царствование через помазание маслом, Христос – через позорную казнь.
Давида короновали в городе праотцов, Христа – на горе смерти
Давид получил кедровый дворец, Христос – крест.
Давид собрал двенадцать колен воедино, Христос собрал Двенадцать, которые оставили Его одного.
Это не просто контраст. Это инверсия человеческой логики власти. Фуко говорил о дисциплинарной власти, превращающей тела в послушные автоматы. Фромм – о некрофилии как тяготении к мёртвому и контролируемому. Христос предлагает биофильную власть – власть, которая отдаёт себя до смерти и именно этим побеждает смерть.
Солдаты предлагают Ему уксус – поску, дешёвый напиток легионеров, которым завоевали полмира. Прокисшее вино, разбавленное водой. Империя построена на уксусе: на прагматизме, на циничной эффективности, на превращении гниения в ресурс.
А Христос обещает разбойнику рай. Не через десятилетия аскезы, не через искупительные жертвы, не через правильную догматику. Сегодня. Сейчас. Немедленно.
Это экономика благодати, которая переворачивает любую экономику заслуг.
***
Литургический год завершается этим праздником неслучайно. Церковь, гениальный режиссёр времени, ставит нас перед распятым Царём в последнее воскресенье перед Адвентом. Мы заканчиваем год на Голгофе и входим в Адвент, в ожидание Парусии и Рождества. Крест и ясли. Первое пришествие в немощи – и грядущее пришествие в силе. Конец как начало, начало как конец.
Элиот писал: «In my end is my beginning». В моём конце – моё начало. Церковь знала это за века до «Четырёх квартетов». Она всегда понимала, что христианское время – не линейно и не циклично. Это спираль, где каждый виток проходит через ту же точку, но на другом уровне.
Мы празднуем Христа Царя, чтобы помнить: ждать нужно не того царя, которого мы заслуживаем, а Того, Кто делает нас достойными Себя. И это гораздо ответственнее.
***
Помню, как в детстве меня поразила одна деталь на старой иконе Распятия: глаза Христа были открыты. Обычно их пишут закрытыми – как у мёртвого. Но здесь Он смотрел. Прямо на зрителя. И это переворачивало всё – быть увиденным Тем, Кого ты пришёл оплакивать.
«Вспомни обо мне», – просит разбойник. И получает больше, чем просил: не просто память, а присутствие. «Сегодня будешь со Мною в раю».
Это ведь и есть царство – быть помнимым. Не как статистика, не как функция, не как электорат или целевая аудитория. Быть помнимым по имени. Тем, Кто знает и количество волос на твоей голове, и количество твоих предательств – и выбирает любить.
***
Пилат хотел закончить историю. Написал приговор, повесил табличку, умыл руки. Дело закрыто. История не согласилась.
Табличка читается до сих пор. Тех, кто знает, что там было написано, больше, чем тех, кто помнит имя самого Пилата.
Разбойник хотел только, чтобы его не забыли. Получил вечность.
Империя уксуса пала. Царство креста – стоит.
И каждое воскресенье перед Адвентом Церковь ставит нас перед этой табличкой и спрашивает: ты понял, о чём речь? Ты видишь Царя?
А мы, как первосвященники, требуем редактуру. Не «Царь», а «Он говорил…»
Но что написано – то написано.
Разважанне падрыхтаваў а. Міхаіл Ткаліч SJ
для друку
