[1]Евангелле Мц 3, 13–17
У той час:
Езус прыйшоў з Галілеі на Ярдан да Яна, каб атрымаць ад яго хрост. Ян жа ўстрымліваў Яго, кажучы: Гэта мне трэба ад Цябе прымаць хрост, а Ты прыходзіш да мяне?
Сказаў яму Езус у адказ: Дазволь цяпер, бо так належыць нам выканаць усё, што справядліва. Тады Ян уступіў Яму.
Калі Езус ахрысціўся, адразу выйшаў з вады, і раскрыліся Яму нябёсы, і ўбачыў Духа Божага, які спускаўся, як голуб, і сыходзіў на Яго. І голас з неба прамовіў: Гэта Сын Мой умілаваны, якога Я ўпадабаў.
Не выйти сухим из воды: о том, что значит быть крещёным
Есть сцены, которые мы знаем так хорошо, что перестали их видеть. Они превратились в иконы – в лучшем и худшем смысле этого слова. В лучшем – потому что священны. В худшем – потому что неподвижны, застыли в золоте нашей привычки. Крещение Господне – одна из таких сцен. Мы знаем декорации: река, пустыня, Предтеча в верблюжьей шкуре. Знаем реплики: «Мне надобно креститься от Тебя». Знаем финал: голубь, голос, разверзшиеся небеса. Знаем так хорошо, что уже не удивляемся.
А между тем, это одна из самых странных сцен в Евангелии.
Представьте: вы пришли на берег реки, где какой-то харизматичный проповедник погружает в воду толпы кающихся грешников. Публика специфическая – мытари, блудницы, люди с тёмным прошлым и смутным будущим. И вдруг в эту очередь становится… Бог. Не в переносном смысле, не «очень хороший человек», а именно – Бог. Логика рушится. Это примерно как если бы солнце пришло погреться у костра.
Иоанн, по крайней мере, это понимает. «Мне надобно креститься от Тебя» – не скромность, а констатация абсурда. Ты чист, я грязен. Ты Свет, я свидетель Света. Какое крещение? Но Христос настаивает: «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду».
«Всякую правду». Странная формулировка. В греческом оригинале – πᾶσαν δικαιοσύνην, «всю справедливость», «полную праведность». Но какая справедливость в том, чтобы Безгрешный принял крещение покаяния? Какая праведность в том, чтобы Чистый встал в очередь с нечистыми?
Вот здесь мы подходим к тому, что обычно пропускаем.
Драма трёх Лиц
Русская интеллигенция XIX века любила говорить о «лишних людях» – тех, кто не вписывался в социальную структуру, кто был слишком умён для своего класса, слишком честен для своей эпохи. Христос на Иордане – это Лишний в метафизическом смысле. Он там, где Его не должно быть. Он делает то, что Ему не нужно. Он принимает то, от чего Он, единственный в истории, имеет право отказаться.
И это не ошибка. Это программа.
Потому что вот что происходит на самом деле: Отец говорит: «Ты Сын Мой возлюбленный», – и это не просто нежность. В древнем мире объявить кого-то сыном означало передать ему наследство, идентичность, миссию. Отец отдаёт Сыну всё. Без остатка. Это жест абсолютного доверия – и абсолютной уязвимости. Потому что теперь судьба Отца связана с судьбой Сына. Если Сын падёт – падёт имя Отца. Если Сына отвергнут – отвергнут Отца.
А Сын отвечает тем, что стоит в воде Иордана. По колено в той же реке, где стоят мытари и грешники. Принимает крещение, которое Ему не нужно. Не защищает Свою чистоту, Своё достоинство, Свою особость. Наоборот – отдаёт их. Говорит: «Если Я Сын, то Я буду там, где дети Отца. Все дети. Даже те, кто забыл своё имя. Даже те, кто потерял дорогу домой».
И Дух – Дух сходит как голубь. Не орёл, символ империй. Не лев, символ силы. Голубь. Флобер, кстати, ворчливо замечал в «Простом сердце», что Святому Духу «нельзя было выбирать голубя», потому что у этой птицы «нет голоса» – мол, чем же тогда «изъясняться»? И именно это ворчание неожиданно попадает в точку: Дух не приходит как громкоговоритель неба, Он не давит децибелами. Он сходит в образе, который не кричит. Это не демонстрация силы. Это демонстрация доверия.
Вот что такое Троица: три Лица, каждое из которых рискует собой ради других. Отец рискует именем, Сын – жизнью, Дух – тем, что Его не поймут, примут за слабость, за сентиментальность. Это не триумф. Это драма. Семейная драма, где каждый делает ставку без гарантий.
Мы – на берегу
Настоящий вопрос часто не в том, что будет после смерти, а в том, живём ли мы до смерти. Крещение – не гарантия загробного билета, а дар жизни здесь и сейчас. Богословие говорит резко: вы уже умерли – и уже воскресли. Теперь не нужно гадать о жизни: она дана. Вопрос не «что со мной будет потом», а «кем я стал и что я делаю с тем, кем стал».
Потому что, когда нас крестили, над нами прозвучал тот же голос: «Ты сын Мой, ты дочь Моя». И мы вошли в ту же драму. Не как зрители, а как участники. Нам тоже предстоит делать выбор – стоять там, где «положено», или там, где нужны. Защищать свою чистоту или отдавать её ради миссии. Требовать справедливости для себя или исполнять «всякую правду» ради других.
Это трудно. Современный мир предлагает другую логику. Отношения как контракт: я даю, если ты даёшь. Любовь как сделка: я люблю, если ты заслуживаешь. Вера как страховка: я верю, если Бог гарантирует. Но Крещение говорит: нет. Бог не гарантирует. Бог рискует. И зовёт нас рисковать.
Достоевский в «Братьях Карамазовых» устами старца Зосимы говорит: «Что такое ад? Это страдание о том, что нельзя уже более любить». Крещение – это противоположность ада. Это возможность любить без гарантий. Отдавать без расчёта. Принимать без заслуг. Стоять в реке с теми, с кем «не положено». Быть голубем в мире орлов.
Выход из Иордана
Когда богослужение завершается, и мы выходим из храма, мы выходим из Иордана. Мокрые – в смысле уязвимые. С голосом в ушах: «Ты Мой, ты Моя». С голубем над головой, который не защитит, но будет свидетельствовать.
И тогда начинается настоящее. Потому что крещение – не финал. Это экспозиция. Завязка драмы, в которой нам предстоит играть до конца. Драмы, где мы учимся быть сыновьями и дочерьми не по статусу, а по существу. Где мы принимаем «неправильных» людей, потому что Христос принял нас, «неправильных». Где мы рискуем собой, потому что Троица рискнула ради нас.
Говорят, Бродский однажды признался: не верю в Бога, но скучаю по Нему. Крещение отвечает на эту тоску: Бог не ждёт твоей веры как условия. Он уже здесь. В реке. В очереди. В неправильном месте в неправильное время – с правильным Духом. И Он говорит: «Иди сюда. Да, сюда, в воду. К этим людям. Не бойся. Это не конец чистоты. Это начало любви».
Голубь над водой. Самый уязвимый символ. Самая сильная любовь. Не потому, что не может быть ранен, а потому что не боится быть раненым.
Вот что значит быть крещёным.
Когда иконописцы пишут Крещение Господне, они часто изображают Иордан не как реку, а как пропасть. Христос стоит в чёрной бездне, а по краям – испуганные лица речных духов, языческих божков, которые бегут прочь. Вода не очищает Христа. Христос очищает воду.
Мы тоже стоим в бездне. Нашего времени, наших страхов, наших компромиссов. И голос говорит: «Ты Мой». И голубь сходит. Не чтобы вытащить нас из бездны. А чтобы мы, стоя в ней, превратили её в Иордан.
В реку, через которую можно перейти. В воду, которая больше не топит, а крестит.
Это и есть «всякая правда». Не наша правота. А Божья справедливость, которая не делит на чистых и грязных, а превращает всех в возлюбленных.
Драма продолжается. Идёмте.
Размышление подготовил о. Михаил Ткалич SJ