[1]Евангелле Мц 20, 1–16а
Езус расказаў сваім вучням гэтую прыпавесць: Валадарства Нябеснае падобнае да гаспадара дому, які выйшаў на світанні наняць работнікаў у вінаграднік свой. Дамовіўшыся з работнікамі па дынару за дзень, ён паслаў іх у вінаграднік свой.
Пасля ён выйшаў каля трэцяй гадзіны і, убачыўшы іншых, якія стаялі на рынку без працы, cказаў ім: Ідзіце і вы ў вінаграднік мой, і я справядліва заплачу вам. Яны пайшлі. Зноў выйшаўшы каля шостай і дзевятай гадзіны, зрабіў тое самае.
Выйшаўшы каля адзінаццатай гадзіны, ён знайшоў іншых, якія стаялі без працы, і сказаў ім: Чаму вы стаіце тут цэлы дзень без працы? Яны сказалі яму: Нас ніхто не наняў. Ён кажа ім: Ідзіце і вы ў вінаграднік.
Калі ж настаў вечар, гаспадар вінаградніку сказаў свайму эканому: Пакліч работнікаў і заплаці, пачаўшы з апошніх да першых. I тыя, хто прыйшоў каля адзінаццатай гадзіны, атрымалі па дынары. Тыя, што прыйшлі першымі, думалі, што атрымаюць больш, але яны таксама атрымалі па дынары.
Узяўшы, яны пачалі наракаць на гаспадара дому, кажучы: Гэтыя апошнія працавалі адну гадзіну, і ты зраўняў іх з намі, якія перанеслі цяжкі дзень і спёку. У адказ ён сказаў аднаму з іх: Дружа, я не крыўджу цябе. Хіба не аб дынары ты дамаўляўся са мною? Вазьмі сваё і ідзі. Я ж хачу даць гэтаму апошняму так, як і табе. Ці ж не дазволена мне рабіць са сваім тое, што хачу? Ці вока тваё зайздросціць, што я добры? Гэтак апошнія будуць першымі, а першыя – апошнімі.
Неуместная радость
Есть особый род тишины, который наступает за поминальным столом примерно на пятнадцатой минуте, когда первые слёзы уже высохли, рюмка выпита «не чокаясь», и наступает пауза, в которой боятся заговорить первыми. В этой паузе я и поймал себя однажды на мысли, из-за которой потом почти час испытывал странное беспокойство.
Я сказал себе: «А хорошо ему сейчас».
Не «жалко», не «как рано», не «за что». А именно – хорошо. И тут же одёрнул себя, оглянулся – не услышал ли кто, и уткнулся в свою чашку кофе с видом человека, глубоко погружённого в скорбь.
А между тем формально я не сказал ничего еретического. Апостол Павел, между прочим, пишет ровно то же, прямым текстом, без экивоков: для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение. Не «отдых от страданий», не «конец мучений» – приобретение. Слово из мира коммерции, между прочим. Как будто речь идёт об удачной сделке.
Но попробуйте сказать это вслух на поминках. Реакция будет покруче, чем если опрокинуть соусник на белую скатерть.
У нас есть удивительный талант. Мы, люди церковные, регулярные, воскресные, умеем виртуозно надевать маску глубочайшей безнадёжности именно в тот момент, когда, по идее, должны свидетельствовать, ради чего мы вообще ходили все эти годы на Мессу. Каждое воскресенье мы бодро произносим в Кредо: «ожидаю воскресения мёртвых и жизни будущего века». Произносим легко, без запинки между «верую» и «аминь», уже прикидывая, что приготовить на обед. А потом наступает момент, когда это самое «ожидаю» нужно применить не в теории, а к конкретному гробу с конкретным именем на табличке, и мы вдруг ведём себя так, будто впервые слышим об этом пункте программы.
Оговорюсь сразу, чтобы меня не заподозрили в кощунстве: я не призываю приплясывать над гробом. Скорбь – вещь законная, даже, может быть, обязательная: сам Христос плакал над Лазарем, хотя через пять минут дело закончилось. Так что плачьте, ради Бога, в буквальном смысле. Проблема не в слезах. Проблема в том, что за нашими слезами часто прячется не столько любовь к усопшему, сколько тщательно скрываемая уверенность, что дальше – ничего. Пустота с большой буквы, о которой неприлично говорить вслух, но которая явно читается в наших постных лицах.
На тех же похоронах, о которых я говорю, одна бабушка, божий одуванчик из последнего ряда, из тех, что всегда знают что сказать, вдруг произнесла негромко, ни к кому особо не обращаясь: «Ну, теперь он всё узнал». И как-то так это прозвучало по-хозяйски спокойно, без надрыва, что все на секунду замолчали, а потом разговор как-то сам собой пошёл дальше, чуть менее придушенными голосами. Она, конечно, не изучала апостола Павла в греческом оригинале. Но интуицией верующего человека, дожившего до восьмидесяти с чем-то лет, она нащупала ровно ту же логику: там, куда он ушёл – не обрыв, а порог. Не яма, а дверь.
Кстати, о логике, точнее, о её полном отсутствии с нашей человеческой точки зрения. Пророк Исайя прямым текстом предупреждает: «Мои мысли – не ваши мысли». Мы порой трактуем эту фразу исключительно как повод для смирения перед чем-то грозным и непостижимым. А ведь она с таким же успехом может звучать утешением. Потому что если бы Божья логика в точности совпадала с нашей – с нашей логикой безвозвратной потери, окончательного расставания, закрытой темы, то и правда не было бы никакой надежды, кроме уговаривания себя, что «время лечит». Но пути Его выше путей наших. И хорошо, что выше, потому что наши пути в этом вопросе упираются в глухую стену.
Есть тут и ещё одна параллель, которая мне вспомнилась за тем столом – сегодняшняя притча про работников в винограднике, что пришли в разный час. Ведь по-настоящему нас пугает на похоронах не столько сама смерть, сколько подспудный подсчёт: а успел ли он? Достаточно ли пожил, наверстал ли, не слишком ли нагрешил, исполнил ли программу. Мы меряем жизнь усопшего линейкой прожитых лет, как будто динарий выдаётся за стаж. А хозяин виноградника, как мы помним, платит не по часам работы. Может, и здесь то же самое: мера не в количестве прожитых лет, а в том, что ты в итоге держишь в руке, когда наступает вечер.
Так что, возвращаясь к моему конфузу над кофе: я не собираюсь брать свои мысли назад. Да, хорошо ему. Точнее, я на это надеюсь всей силой веры, какая у меня есть, что твёрдо и определённо звучит как «верую». А вот что мне действительно хочется изменить, так это привычку прятать эту надежду за общепринятым похоронным лицом, будто радость о чужом спасении – вещь неприличная, почти как громкий смех в храме.
Может, стоит хотя бы иногда, на правах эксперимента, поднимать на поминках второй тост. Первый – как положено, за упокой. А второй, возможно, шёпотом, себе под нос – за приобретение. Не чокаясь, конечно. Но от души.
Размышление подготовил о. Михаил Ткалич SJ